Неточные совпадения
Расспросивши подробно будочника, куда можно пройти ближе, если понадобится, к собору, к присутственным местам, к губернатору, он отправился взглянуть на реку, протекавшую посредине города,
дорогою оторвал прибитую к столбу афишу, с тем чтобы, пришедши домой, прочитать ее хорошенько, посмотрел пристально на проходившую по деревянному тротуару даму недурной наружности, за которой следовал мальчик в
военной ливрее, с узелком в руке, и, еще раз окинувши все глазами, как бы с тем, чтобы хорошо припомнить положение места, отправился домой прямо в свой нумер, поддерживаемый слегка на лестнице трактирным слугою.
Не о корысти и
военном прибытке теперь думали они, не о том, кому посчастливится набрать червонцев,
дорогого оружия, шитых кафтанов и черкесских коней; но загадалися они — как орлы, севшие на вершинах обрывистых, высоких гор, с которых далеко видно расстилающееся беспредельно море, усыпанное, как мелкими птицами, галерами, кораблями и всякими судами, огражденное по сторонам чуть видными тонкими поморьями, с прибрежными, как мошки, городами и склонившимися, как мелкая травка, лесами.
Он знал, что такое
военный человек, и, по виду и разговору этих господ, по ухарству, с которым они прикладывались к фляжке
дорогой, он считал их за плохих
военных.
Живущие далеко от границы фермеры радуются войне, потому что скорее и
дороже сбывают свои продукты; но, с другой стороны,
военные действия, сосредоточивая все внимание колониального правительства на защиту границ, парализуют его действия во многих других отношениях.
У подъезда стояли
дорогие экипажи. В зале с
дорогим убранством сидели дамы в шелку, бархате, кружевах, с накладными волосами и перетянутыми и накладными тальями. Между дамами сидели мужчины —
военные и статские и человек пять простолюдинов: двое дворников, лавочник, лакей и кучер.
С тех пор они оба развратились: он —
военной службой, дурной жизнью, она — замужеством с человеком, которого она полюбила чувственно, но который не только не любил всего того, что было когда-то для нее с Дмитрием самым святым и
дорогим, но даже не понимал, что это такое, и приписывал все те стремления к нравственному совершенствованию и служению людям, которыми она жила когда-то, одному, понятному ему, увлечению самолюбием, желанием выказаться перед людьми.
Ровно в полдень, в назначенный час открытия, двери магазина отворились, и у входа появился громадный швейцар. Начали съезжаться гости, сверкая орденами и лентами,
военное начальство, штатские генералы в белых штанах и плюмажных треуголках, духовенство в
дорогих лиловых рясах. Все явились сюда с какого-то официального богослужения в Успенском соборе. Некоторые, впрочем, заезжали домой и успели переодеться. Елисеев ловко воспользовался торжественным днем.
Объяснил я ему, что эти два домика в старину, когда еще железных
дорог не было, были заставами и назывались кордегардией, потому что в них стоял
военный караул, а между зданиями был шлагбаум, и так далее.
Когда же
военный порт был перенесен из Николаевска во Владивосток, китайские охотники перестали ходить этой
дорогой, тропа заросла и совершенно утратила свое значение.
В нем сразу можно было узнать прежнего
военного из какого-нибудь
дорогого полка.
Они не служат в канцеляриях и на
военной службе, не уходят в отхожие промыслы, не работают в лесах, рудниках, на море, а потому не знают преступлений по должности и против
военной дисциплины и преступлений, прямое участие в которых требует мужской физической силы, например: ограбление почты, разбой на большой
дороге и т. п.; статьи о преступлениях против целомудрия, об изнасиловании, растлении и сверхъестественных пороках касаются одних лишь мужчин.
Он работал в те еще «доисторические» времена, когда в Южном Сахалине не было
дорог и русское население, особенно
военное, было разбросано небольшими группами по всему югу.
— Ты не сердись на меня. Я тебе же добра желаю. И прошу перестать быть ершом. Здесь тебе не корпус, а
военное училище с воинской службой. Да подожди, все обомнется, все утрясется… Так-то,
дорогой мой.
— Если бы таких полковников у нас в
военной службе было побольше, так нам, обер-офицерам, легче было бы служить! — внушил он Миропе Дмитриевне и ушел от нее, продолжая всю
дорогу думать о семействе Рыжовых, в котором все его очаровывало: не говоря уже о Людмиле, а также и о Сусанне, но даже сама старушка-адмиральша очень ему понравилась, а еще более ее — полковник Марфин, с которым капитану чрезвычайно захотелось поближе познакомиться и высказаться перед ним.
Когда мы вошли (было около двух часов утра), то глазам нашим представилась следующая картина: Марья Потапьевна, в прелестнейшем дезабилье из какой-то неслыханно
дорогой материи, лежала с ножками на кушетке и играла кистями своего пеньюара; кругом на стульях сидело четверо
военных и один штатский.
В 1805 году Крестовский остров, ныне второстепенное место публичных гуляний, далеко не отличающееся никаким особенным изяществом, был, напротив того, сборным пунктом для самой блестящей петербургской публики, которая под звуки двух или трех
военных оркестров, гуляла по широкой, очень широкой, усыпанной красноватым песком и обставленной зелеными деревянными диванчиками,
дороге, шедшей по берегу зеркальной Невы, в виду расположенных на противоположном берегу изящных дач камергера Зиновьева, графа Лаваля и Дмитрия Львовича Нарышкина, тогдашнего обер-егермейстера.
— Тульский завод, — сказал
дорогой Григорий Александрович, — есть такое государственное заведение, такой
военный предмет, который заслуживает моего внимательного обозрения, и я непременно займусь этим делом тщательно и серьезно.
Ковыляя по грязям и топям большой
дороги, форсированным маршем приближалась к Высоким Снежкам
военная сила!
Он горел желанием поступить в
военную службу и, быть может, не вмешайся в его судьбу две дамские прихоти, сперва его бабушки, поклонницы «Московских ведомостей», а затем его матери, хранившей в своем сердце воспоминание о танцах с миловидными и чистенькими лицеистами, по той
дороге, которую определил ему отец, при корпусном воспитании, его жизнь сложилась бы иначе и несомненные способности и духовные силы, таившиеся в этом пылком юноше, получили бы другое направление.
Казенные работы, переведенные на вольнонаемный труд и лишенные
военной закваски, сразу захудали, и добытое этим путем золото, несмотря на готовый инвентарь и всякое промысловое хозяйство, стало обходиться казне в пять раз
дороже его биржевой стоимости.
Исполинские Альпийские горы, покрытые снегами, представили для них изумительное, невиданное до тех пор зрелище.
Дорога в горах становилась все затруднительнее и затруднительнее, но, несмотря на это, Суворов продолжал идти безостановочно вперед, спеша к городу Белинцону, расположенному у подошвы горы Сен-Готард. Там должны были быть наготове, по крайней мере, уверяли австрийские
военные власти, мулы, которыми Австрия обязалась снабдить русские войска для подвоза орудий и провианта.
Оставим его на
дороге к Кракову, где и произошло несколько стычек с думавшими напасть на него врасплох поляками, и попытаемся передать картину раннего детства и юности этого выдающегося екатерининского орла, имя которого было синонимом победы и который силою одного
военного гения стал истинным народным героем.
Если и в настоящее время существует антагонизм между теорией и практикой вследствие коренящегося в значительном числе образованных людей убеждения, будто теория и практика имеют не одну общую, а две разные
дороги, то в половине прошлого столетия серьезная научная подготовка тем более не считалась нужной для практической
военной деятельности.
Жил же он на вольной квартире для того, чтобы успешней заниматься науками. Он посещал классы Сухопутного шляхетского кадетского корпуса в часы преподавания
военных наук и нанял себе учителя. Для занятий нужны были книги, а книги были
дороги. Вот на что большей частью шли присылаемые Василием Ивановичем деньги. Кроме того, кошелек его был всегда открыт для нужд бедных солдат, за что последние обожали своего молодого товарища.
С трудом, на каждой фразе останавливаясь, он рассказал, как его вывели из тюрьмы и повезли на автомобиле в горы, как ссадили на
дороге и как
военный повел его под откос в кусты.
Автомобиль покатил дальше. Внизу, где мягкая
дорога впадала в шоссе, он повернул и, не спеша, двинулся обратно. Остановился над откосом, дал призывный гудок. Как бы в ответ, внизу, под черными купами ясеней, коротко ударил револьверный выстрел. Из кустов вышел
военный, вкладывая в кобуру большой револьвер Кольта, молча сел в автомобиль рядом с китайцем.
Тут, по северной
дороге, говорят и будет главный театр наших
военных действий.
Наместник жил не в самом городе, а в
военном посёлке, раскинувшемся возле станции железной
дороги.
— Трудно ответить на этот вопрос! Вся русская администрация Инкоу живёт в настоящее время в Харбине в вагонах, готовая вернуться тотчас по взятии Инкоу обратно, но во-первых, наши
военные операции отодвинулись теперь дальше на север между Хайченом и Айсазаном, а во-вторых, японцы, конечно, постараются удержать за собою Инкоу, сделав из него базу для доставления продовольствия… Недаром они проводят
дорогу от Гайджоу к морю… Устье реки Ляохе для них драгоценно…
Шедший в течении пяти дней непрерывный ливень должен был временно приостановить
военные действия, испортив
дороги, превратив маленькие горные речки в бурные потоки и образовав в долинах гор глубокие озёра и затруднив передвижение войск.
Иначе их не принимают —
дорога на
военном положении.
Ведь были же картофельные войны, были попытки фаланстеров в форме
военных поселений, были импровизированные, декорационные селения,
дороги, города!
Понимая, что
военная служба представляет мне единственно доступную
дорогу, я, конечно, был очень рад предложению такого любезного командира, каким был Карл Федорович.
Выходка Волынского предвещала грозу. Девятый вал набегал в душе его. Он вошел в залу, но, увидав за собой Миниха, остановился, чтобы дать ему
дорогу. Этого
военного царедворца уважал он, как героя, пожавшего еще недавно для России завидные лавры, как умного, истинно полезного государству человека и как сильного, честолюбивого соперника Бирона, уже раз восставшего против него и вперед неизбежного. Только Миних и Волынской могли попасть в любимцы к государыне; Остермана она только всегда уважала.
Рядом с пожелтевшим, загаженным мухами объявлением
военного губернатора Забайкалья ярко белело новенькое объявление от «Комитета служащих и рабочих Забайкальской железной
дороги».
От
военного начальника
дороги пришла грозная телеграмма с требованием, чтоб почтовый поезд шел точно по расписанию. Но телеграмма, конечно, ничего не изменила. До самой Самары мы ехали следом за воинским эшелоном, и только у Самары эшелон обманным образом отвезли на боковую ветку, арестовали офицеров эшелона и очистили путь почтовому поезду.
Старшие казаки предлагали ему взять с собою отряд хотя бы в двадцать человек, но Ермак Тимофеевич не послушался этого совета, во-первых, потому, что не хотел ослаблять и без того малую
военную силу русских, а во-вторых, потому, что считал весь край успокоенным и
дорогу до перевала через Каменный пояс вполне безопасной.
На углу правого изгиба — насыпь (вероятно, и на левом была подобная же, но она застроена теперь корчмою); несколько таких искусственных высот, служивших русским
военными укреплениями, идут лестницею по протяжению печорской
дороги.
Со мною от Томска до Иркутска едут два поручика и
военный доктор. Один поручик пехотный, в мохнатой папахе, другой — топограф, с аксельбантом. На каждой станции мы, грязные, мокрые, сонные, замученные медленной ездой и тряской, валимся на диваны и возмущаемся: «Какая скверная, какая ужасная
дорога!» А станционные писаря и старосты говорят нам...
Торжествующий Мочалов, увидя на сцене Шаховского, подлетел к нему с низкими поклонами (он чрезвычайно уважал графов, князей и генералов, особенно
военных, которых даже боялся) и сказал: «Ваше сиятельство, хотя публика удостоила меня лестного одобрения-е, но мнение вашего сиятельства для меня всего дороже-с.
Их беседа не пошла дальше, была прервана приездом сестры Антонины Сергеевны, Лидии Сергеевны Нитятко, жены тайного советника, заведующего"отдельной частью", делового чиновника, на прямой
дороге к самому высокому положению, о каком только можно мечтать на гражданской службе. Она вышла за него молодою вдовой, бездетной. Первый ее муж был блестящий
военный, унесенный какою-то острой, воспалительной болезнью.
Никто, конечно, не думал, чтобы маленький, тщедушный Михайло Фомин, студент необыкновенно умный, дельный, тихий, преимущественно занимавшийся литературою, или
дорогой мой товарищ по театру, необыкновенный комический талант, тоже худощавый и кроткий по своим наклонностям, Петр Зыков — пошли в
военную службу!
Я не могу не думать о нем. Неужели я бросил все милое,
дорогое, шел сюда тысячеверстным походом, голодал, холодал, мучился от зноя; неужели, наконец, я л ежу теперь в этих муках — только ради того, чтобы этот несчастный перестал жить? А ведь разве я сделал что-нибудь, полезное для
военных целей, кроме этого убийства?
Дарьялов(в бешенстве махая руками и покраснев, как рак.) Это черт знает что! Это грабеж дневной! Там устроили какие-то шушуканья между собой, пришли, сами предложили мне денег под вексель! Я человек
военный: всех тонкостей в этих делах не знаю!.. Просто как на большой
дороге ограбили!
После сдачи Данцига ополчение было распущено, и Загоскин, не желая продолжать
военной службы, для чего он мог бы перейти в какой-нибудь армейский полк, отправился в Россию, на свою родину, в Пензенскую губернию, в свой любимый Рамзай, где, хотя на короткое время, обратился снова к прежним,
дорогим его сердцу, занятиям: чтению и сочинению.
Он от самого своего рождения никого и ни в чем еще не послушался; а за намерение его идти в
военную службу надобно благодарить бога, потому что там его по крайней мере повымуштруют и порастрясут ему матушкины ватрушки; но полагал бы только с своей стороны лучшим — поступить ему в пехоту, так как в кавалерии служба
дорога; записывать же его в депутатское собрание — значит продолжать баловство и давать ему возможность бить баклуши.
Посмотрели на него все и подивилися: что за нахал такой! Местные обитатели все этого человека знали, и знали, что сан у него не велик — так как он был не штатский, не
военный, а просто смотрителишка при каком-то местном маленьком интендантском или комиссариатском запасе, и грыз вместе с крысами казенные сухари да подошвы, и таким манером себе как раз через
дорогу против станции хорошенький деревянный домик с мезонином нагрыз.
Усмехнулся
военный министр, однако перечить не стал, — приписал. Выдали тут родителю обратный билет по первому классу, генеральша холодных каклет на
дорогу выслала да мне шелковый платочек.
Навернула машина на колеса, сколько ей верст до Питера полагается, — и стоп. Вышел родитель из вагона, бороду рукой обмел, да так, не пивши, не евши, к
военному министру и попер.
Дорогу не по вехам искать: прямо от вокзалу разворот до Главного штабу идет, пьяный не собьется.
Пьер ехал, оглядываясь по обе стороны
дороги, отыскивая знакомые лица и везде встречая только незнакомые,
военные лица разных родов войск, одинаково с удивлением смотревшие на его белую шляпу и зеленый фрак.